Раб божий Петр принадлежал к разряду таких людей, память о которых не погибает с шумом, но сохраняется в потомстве из рода в род.

            Родился Петр 1768 году. Отец и мать его были люди бедные, крестьяне, но, по словам людей, которые еще помнили их, кроткие, благочестивые. Они оставили Петра, когда еще был восьми или девяти лет; кротость и смирение родителей были единственным наследством, перешедшим к сыну.

            Прочем, юношеские годы Петра мало известны. Но по смерти родителей он взят был дядей в свою семью, где занимался свойственной его летам работой, участвуя, на ровне с детьми дяди и своими братьями, в перевозе купеческих кладей из Екатеринбурга в Троицк и Челябинск. Но в дороге, как он сам  впоследствии говаривал, часто ему доставались побои от встречных ямщиков. «Где бы я не ехал», сказывал Петр, «впереди ли обоза, в середине, - все мне доставались удары хлыстиком.  Точно кто заставлял их – ямщиков – бить меня. Добро бы мешал, не своротил что ли с дороги,  - нет, просто». Когда же Петр жил дома, - любимою его дорогою была дорога к храму Божию. В воскресение и праздничные дни он всегда был у богослужения; подавал кадило и прислуживал в храме, чем и как мог. Между утреней и литургией он оставался в храме и старался слушать умные разговоры старичков, или внимательно рассматривать святые иконы, задумчиво стоя пред ними.

            Годы шли. Родные его нашли ему невесту, хотя он никогда не просил их об этом и, может быть, вовсе не желал брачных уз. Но послушный и скромный всегда, он не противился и в этом случае воле старших. К счастью его, жену послал ему господь такую же добрую и кроткую, как сам он. Прожив несколько лет в семье дяди, он попросил дядю отделить его. И добрый дядя купил ему неподалеку от церкви небольшой домик, где он и поселился с женой своей, не имея никакого более семейства. В переднем углу убогой его хижины, поставлен был ряд икон, пред которыми постоянно горела лампада. И в этот период свой жизни он не оставлял ни воскресных, ни праздничных служб в храме Божием. В это время жил в церкви трапезником грамотный старичок, который между утреней и литургией занимал оставшихся в церкви людей чтением четьи-минеи. Это-то обстоятельство сильно влекло Петра в храм и в дни простые, когда и не было службы. Он был самым внимательным слушателем. Одаренный от Бога прекрасной памятью он с самыми мельчайшими подробностями мог рассказать слышанное. Во время богослужения всегда становился он в близи клироса и благоговейно внимал чтению и пению, глубоко вздыхал, молился усердно. Говорят, что он мог из слова в слово пересказать слышанное им дневное евангелие и апостол, или поучение. Потому, мало помалу, избушка его в праздничные дни стала наполнятся жаждущими слышать слово Божие. Рассказывая другим какое-либо житие, он плакал и часто повторял: «горе мне окаянному!» Он мало заботился о нуждах житейских, и потому нередко слушатели его наставлений приносили ему, или хлеба, или чего другого. Но как скоро замечал он, что у него есть излишек в чем либо, - немедленно отдавал нищим, и на замечания жены своей отвечал: «Бог даст день, Бог даст и пищу».

            По званию непременного работника, он должен был однажды отправится в курень для рубки дров. Работа это нелегкая и требует крепкого здоровья и много силы. Ни тем, ни другим Петр не мог похвалится. Однако же явился в курень с прочими товарищами. Ему странным показалось, что товарищи принимали пищу раза четыре в день более; он стал отговаривать их, а сам по обыкновению вкушал пищи мало и то однажды в день. «Вишь ты, постник какой», - говорили ему товарищи, - «вздумал есть помалу, когда работать надо много». И на самом деле, Петр не мог и половины нарубить дров против любого товарища. На него сыпались насмешки и брань. Он молчаливо переносил и то и другое. Просил только, чтобы товарищи не сквернословили, и грозил им гневом Божиим. Наступал вечер: все, утомленные трудом, сладко засыпали в балаганах и около горящих костров, а Петр уходил в лес и там молился, стараясь, чтобы его не заметили; однако и это обстоятельство не скрылось от товарищей. Одни стали смотреть на него с уважением, другие еще более начали насмехаться над ним. Чувствуя справедливость замечания товарищей, что в курене, на работе, мало есть однажды в день, он разрешил себе есть и два раза. Но, будучи от природы слабого телосложения, не мог исполнить куренного урока и ушел домой. О недоработке его извещен был исправник. И вот, в одно утро, в сопровождении сотского, Петр отправлен к исправнику (в это время было Петру под 40). Когда подходил он с сотским к дому исправника, тот сидел у окна. Увидев начальника, Петр, вероятно, почувствовал в себе робость и страх, потому что остановился на минуту и, ударяя себя в грудь рукою, сказал: «чего боялась окаянная душа моя? Бойся только Создателя своего!»... неизвестен его разговор с исправником; но только, спустя немного времени, тот вышел к сотскому и сказал: «уведи его; это какой-то сумасшедший!»

            Вскоре Петр Давидович уволен был в отставку за неспособностью к работе, и тогда общество единогласно избрало его сторожем к церкви. Но, получивши указ об отставке, он просил свое общество уволить его, для поклонения святым местам. Вскоре распростился со всеми знаемыми и отправился в Киев; это было давним желанием, мечтой его юности. Во время отсутствия его, надо полагать, умерла жена его. Возвратившись через год из путешествия и, видя, что при церкви места сторожей заняты, он, как одинокий уже, выстроил себе в конце села, на берегу речки, избушку, и в ней предавался трудам и подвигам молитвенным. Днем он ходил в лес, тесал там дощечки для крышек на криночки, как он говорил, вязал метлы и помельи, непрестанно поя псалмы и ирмосы. Особенно любил он петь: «Нощь несветла неверным, Христе»... К вечеру приплетется в свою келью, принесет и дневную работу свою, чтобы ночью, когда все на селе уснут, снести ее и положить к чьим-нибудь воротам, на чье-нибудь крылечко. Он любил благотворить втайне и других учил тому же.

            В праздники же он до звону был уже в церкви. Стоял, по обыкновению, вблизи клироса, с наклоненною головою, усердно молился, вздыхал и плакал. Когда читался Апостол или Евангелие за литургиею, он подходил близко к читающему и часто со слезами слушал чтение. Не любил он, когда во время богослужения резвые дети разговаривали, или смеялись, или переходили с места на место. Он быстро подходил к шалунам, унимал их, стращал гневом Божиим; если же и после того замечал, что шалуны продолжали шалить, он снова подходил к ним и выводил их на паперть... « Ужь как мы его боялись», - говорили потом старики, бывшие в то время малыми ребятами, - « того и гляди, бывало, что выведет из церкви, да и за ухо выдерет». «Да, - прибавляют они, - кончится, бывало, заутреня, бабы и мужчины, оставшиеся в церкви начнут шушукаться, разговаривать о своих домашних делах, а он подойдет бывало и начнет рассказывать, как жили святые Божии, какой имели в себе страх к Богу, как подвизались; все будто по писанному говорит. А сам, бывало, плачет да вопиет: горе, нам, окаянным, горе плоти нашей окаянной!».

            По окончании обедни он шел всегда окруженный людьми и рассказывал дневное Евангелие или Апостол, или поучение. Ходил он зимой и летом в черном нанковом халате, шапку носил под пазухой, подпоясывался кожаным поясом с медной пряжкой, а на ногах носил обушки с красной выпушкою. Росту был среднего, на лицо весьма сух; глаза у него постоянно были красны от слез и бдения.

            Был у него сделан для себя гроб и хранился на вышке его избы. Вероятно, он часто ходил ко гробу, размышлять о смерти и страшном суде... Однажды, говорят, пришел он к своему гробу, открыл его, а там брошена мертвая кошка... Пожалел он только о человеке, сделавшем это, а гроб изрубил и сжег. В другой раз, возвратившись после трудов из лесу, он отворил свою келью, и увидел, что все иконы составлены на пол к порогу, лампадка погашена, елей из бутылки разлит по полу... Чье дело это? Он не рассказывал, не жаловался. Вероятно, злые люди искали у него денег, но, не найдя, вздумали досадить ему. Говаривал он искренним друзьям своим, что ночью, во время молитвы, часто слышит он, что вороны, и сороки целыми стаями налетают на его келью и каркают и щекочут, или кто-то неведомый силится поднять потолок кельи и не может.

            Тревоги ли эти, или что другое побудило Петра перейти из свой кельи в другую, в другом конце села, на берегу реки Исети. Здесь жил он с тем грамотным старичком, о котором упомянули мы в начале нашего рассказа.

            В этой отшельнической келье было настоящее училище благочестия. И старые и малые шли к старцам, особенно в дни праздничные; одни, чтобы услышать слово назидания, другие, чтобы научится молитвам, научится слагать и изображать крестное знамение. Но земская полиция скоро уничтожила приют боголюбивых старцев. Грамотный Василий поселился у самой церкви, на берегу, а Петр Давидович поступил в церковные сторожа, имея отроду около 60 лет.

            Любил он чистоту в храме; скажет, бывало, обратясь после службы, в праздничный день, к женщинам и девицам: придите-ка завтра вымыть пол в храме. И назавтра являлись желающие. Но не все трудились безвозмездно, иные требовали денег за свои труды. Тогда первые спрашивали его: «дедушка можно ли с церкви брать за труды?». Он со вздохом отвечал: « получившие воздаяние здесь, не получают воздания там», и внушал, что полезно трудится для храма Божия без всякой платы.

            Живя при храме он занимался вязанием, из приносимой ему старушками шерстяной пряжи, варежек и чулок. Кто давал за труды ему, он не отказывался, но деньги или отдавал в церковь на свечи, или раздавал нищим. Делал также серные спички и дарил их всем, приговаривая: «сестры, нате-ка вам, хотя головешку не раздувать, добываючи от угля огонь».

            Пение псалмов сопровождало всякое его занятие. Без дела он не сидел, а без пения и молитвы ничего не делал. Пищу всегда почти употреблял посную, а мясной вовсе не ел. Даже рыбу разрешал только в праздники, или когда бывал у кого-либо из духовных. О смерти памятовал всегда. У него был сделан уже другой гроб, который хранился под папертью.

            В долгие зимние вечера рассказывал он другому товарищу своему о преподобных Печерских и часто повторял: « а мы-то, окаянные, как живем? Как-то явимся мы пред Судию страшного? Чем-то оправдываться станем?» - И когда замечал он, что товарища его клонит ко сну, говорил ему: «ну, брате, ты усни с Богом, а я вот маленько помолюсь. Случалось, что товарищ его уже выспится и, пробудившись, слышит, что Петр все еще молится. Спал он весьма мало.

            Вблизи церкви стаял питейный дом, а против него волостное правление. Тут каждый день был шум и крик. Всякое дело в волостном суде оканчивалось выпивкой. Не терпел он пьянства. Выговаривал мужичкам, при случае, за пристрастие к вину, но слова его редко попадали на мягкое сердце и приносили плод. Когда приходилось ему выходить куда-нибудь из церкви, Петр всегда, выходя на паперть, затыкал себе уши, чтобы не слышать, как говорил он, «демонского ликования».

            Домик свой, близ церкви стоящий пустым, он продал за 6 руб. сер. и деньги отдал одному старичку на хранение, сказав: «вот, брате, на эти деньги меня похорони и помяни меня окаянного». Многие не любили Петра Давидовича за его обличения, называли его святошей, со смехом вспоминали его работу и постничество в курени, но он терпел оскорбления, памятуя наставления премудрого: «Все, что не приключится тебе, принимай охотно, и в превратностях твоего уничижения будь долго терпелив» (Прем.Иис.с.Сир. 2,4).

            Силы Петра, истощенные постом и бдением, стали, наконец, изменять ему, и он часто стал говорить: «Ну, братие и сестры, пора Петру приходит и кончатся. Как-то я предстану, окаянный, пред Творцом неба и земли, пред Судиею праведным? Горе мне, окаянному!» он часто и прежде исповедовался и причащался Св.Таин, а в это время исполнял этот христианский долг еще чаще. Рукоделия своего, вязания варежек и чулок и делание спичек для подарков, Петр не оставлял до самой свой кончины, как не переставал славословить Господа во псалмах и песнях духовных.

            20 января 1849 года Петр с утра чувствовал себя так тяжело, что и сообщил живущим с ним при церкви товарищам на не переставал по обыкновению своему петь псалмы и ирмосы. Случилось, что в этот день привезли из деревни больного, и священник приглашен был в церковь для напутствования. Когда священник исполнил свое дело и собирался уйти домой, Петр обратился к нему со словами: «Батюшка! И меня исповедай и причасти; я скоро умру». И тотчас, переодевшись в чистое белье, предстал пред духовнго отца своего. Исповедавшись и причастившись Святых Таин, он со слезами благодарил священника и просил его молитв о себе, изъявляя притом желание удостоится тогда же и Св. Елеосвящения. духовник одобрил желание старца, но посоветовал ему уйти из храма к кому-нибудь в дом, если он чувствует приближение смерти. Только Петр чувствовал уже, что ноги не повинуются ему и руки отказали служить ему; он торопил товарища сходить за лошадью и скорее отвести его к Г.П. – тому старичку – другу, которому он отдал единственные 6 рублей на сохранение. Петр неоднократно уже принимал таинства Елеосвящения, но пред дверьми гроба еще пламенно желал этого таинства.

            Вот привели и лошадь. Петр с любовью взглянул на Св. иконы храма, перекрестился слабеющею рукою и поддерживаемый товарищами, вышел из церкви. Его положили на простые дровни и повезли. Дом, в который его привезли, находился от церкви не более, как во ста саженях. Но лишь только внесли его в избу и хотели было положить на постель к порогу, он слабым и прерывающимся голосом просил: «на лавку... на лавку... в передний угол»... Положили его под святые иконы. Уста его шептали молитву, рука силилась подняться для крестного знамения, и тихо опустилась... Душа незаметно, без страданий оставила труженическое тело... Петр Давидовичь пожил на свете 81 год.

            Весть о смерти его пролетела тотчас по всему селу. Народ во множестве собрался к его одру смертному, все плакали и молились о успокоении души его. Простой гроб, приготовленный им самим, тот самый, который хранился у него под папертью церковной, вместил в себя бренные останки Петра Давидовича. Могила приготовлена была ему у алтаря прежде бывшей церкви, в память того, что он любил привитать в дому Божием, любил благолепие храма и сам благочестивою жизнью своею являл себя храмом Духа Божия. При храме прожил он более 20 лет, и желал сам лежать в земле у храма. Мир праху этого кроткого и незлобивого старца! С прямотою и твердостью характера, с любовию к правде и добру, он не боялся обличать пороки  и давать наставления людям, уважаемым в селе. Укоряемый – противу не укорял; брань и насмешки принимал кротко и не сердился: «не видят бо, что говорят» - говорил он.

            Упокой, Боже праведный, раба Твоего Петра в селениях праведных, да наследит он с кроткими землю, да возрадуется и утешится с теми, которые плакали в жизни земной о грехах своих. Так писал в «Страннике» за 1863 год (IV т.) священник Пермской епархии, села Арамиль, отец Павел Воинственский.

Хостинг от uCoz